Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется




Скачать 352.69 Kb.
НазваниеCо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется
страница1/3
Дата конвертации26.02.2013
Размер352.69 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3
CONFEDERACY OF DANCES WITH WOLVES
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей—ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется. Опускаюсь. Посуду не мою. А иногда перебарываю это и утешаю себя. Достаточно, чтоб появился проблеск надежды, юбка на небосклоне, оживаю как огурчик, чтобы через некоторое время вновь потускнеть. А иногда пытаюсь впасть в философское настроение и утешиться, что, видно, так бог велел, чтобы я оставался одиноким, пока не напишу этот труд. И все же, даже когда женщины не было—в последнее время не писал. Из-за февраля и из-за того, что боялся, что этот труд следует не туда—становится слишком усложнённым и громоздким для чтения—чего бы я ни в коем случае не хотел. В нём слишком много философствования, мало действия. Ну и пусть—видно, я всё же должен продолжать его писать, каким бы он ни получался, это просто на роду моём написано, видно, завершить его, если он когда-либо завершим. А читать его можно пропуская, пожалуйста. Читайте те места, которые вам нравятся. Пропускайте всё, что кажется скушным.
Я прочёл кучу детективов за это время, потому что не писал. Некоторые фразы из этих детективов, и некоторые моменты повествования, западают в душу. Так, например, девушка смотрит на мужчину, и автор говорит: она вдруг почувствовала, что могла бы влюбиться в него, что для этого ей достаточно было бы маленького усилия, шага вперёд, в сторону безвозвратности, маленького, но почти ощутимого волевого усилия, как будто у неё был выбор—но она остановилась у порога. Так со мной было. Так в меня не влюблялись. Например, Машка (см. * Зара). И я так не влюбляюсь—в Зару. Нечасто встретишь такую тонкость в детективе. Любовь обычно возникает из-за угла, как бандит, и кинжалом поражает их обоих . . . И так далее. Я сказал об этом (по телефону) Веронике, и она: я думаю, после определённого периода, в зрелости, только так и бывает . . . Если, конечно, не действительно—из-за угла . . . Ну почему, почему я из тех, перед порогом которых останавливаются, блин?
Есть такая Патриша Корнвелл, она пишет и пишет, а я читаю и читаю. И хоть я и читаю в совершенно развлекательных целях, я всё же не могу не рефлектировать совсем уж. Я люблю читать книги с продолжениями, где одни и те же герои возникают вновь и вновь. Моя первая книга была Три Мушкетёра, и когда я установил, что у неё есть продолжение (которое мне тётка и др. не давали читать, считая, что я слишком маленький—как будто для Трёх Мушкетёров я не был маленьк), я был счастливейшим из смертных. Пока я не знал этого, я начинал читать Три Мушкетёра снова и снова, как только заканчивал. Кстати, я так и читал, как вам предлагаю—только диалоги. Почти всё, что я читал, я читал по диагонали. Мне больше важно впечатление, нежели суть. Мне скушно уважительно следовать авторским извилинам. Поэтому фильмы я не люблю так, как книги—книги можно читать по диагонали, прыгая вперёд, возвращаясь назад . . . Поэтому я люблю видео, но не люблю ходить в кинотеатр. И ещё, образы книги я воображаю сам, а образы кино продиктованы и завершены. Этто ключевое отличие (Лотман?). Почти ни один кинофильм не скажет нечто новое из-за того, что ты его просмотришь снова. Те, что говорят—гениальны (вот опять, столько всего сказать—мысли прыгают. Не забыть бы всё, что собирался сказать).
Я завершал последнюю страницу Трёх Мушкетёров и начинал книгу сначала, пропуская, правда, первые несколько страниц, так как там нет диалога. Так же я читал и Приключения Пиноккио: подряд несколько раз. Я вживался в этот мир, начинал жить в нём. . . . Но когда я прочёл Двадцать Лет Спустя, а потом и три тома Десяти Лет Спустя, герои умерли, и я стал самым несчастным человеком. Как субститут продолжения книги, я начал читать просто другие произведения Дюма. Я пытался его исчерпать. Но, кроме Графа Монте Кристо, откровенно говоря, всё остальное было крупным разочарованием.
Почему так люблю продолжения? Почему так не люблю концов? Потому ли, что конец—это смерть? Или потому, что в продолжении герои имеют шанс измениться, сделать то, чего не успели сделать в предыдущих частях? Продолжение—это свобода? Жизнь?
И ещё недавно я понял, почему, быть может, я так завидую другим, тем, у кого есть любовь, счастье, деньги. Почему сам я так не устроен, никогда не удовлетворён тем, что у меня есть. Это то же самое. Я хочу продолжения. Более того: я хочу неожиданного разворота. Я хочу увидеть, во первых, одну и ту же ситуацию глазами другого человека (почему я её люблю, а она меня не любит, или, вообще, как я смотрюсь со стороны, но не искусственно—в зеркале, а на самом деле, глазами другого человека, другого эгоизма. Передаёт ли моя внешность в преломлении его или её взгляда мою ценность?). Во вторых, я хочу увидеть, какие ещё возможности были, есть и будут у меня. Прожить не одну жизнь, не в одной колее, заезженной и заезжаемой с каждым мгновением, а несколько . . . Прожить жизнь профессора, миротворца, любовника, мужа, семьянина, отца, сына, нищего, миллионера, любимого, любовницы, ненавидимого, кокотки, домохозяйки, отщепенца, боготворимого кумира, властелина, раба, бога, червя . . . Не быть завершённым и завершаемым, предстоять самому себе (Бахтин) . . . Зрелость, если она есть завершённость, есть худшая смерть для меня, хотя . . . Будем честны с самим собой. Попытаемся, во всяком случае. Всё это до тех пор, пока я не стал любимым, богатым и власть имущим. Как только и если стану—я пожалуй успокоюсь, удовлетворюсь и умру, завершившись. Мне многого не надо. Так что, может, и хорошо, что моя жизнь еле теплится? Дай мне всё, и вся моя энергия—достигать чего-то, впиваться зубами, кромсать живое мясо жизни, как Джек Лондон бы сказал—испарится? И пойду я заниматься скуба дайвингом, прыгать с Джамбо Джи, или воевать наёмником—со скуки?
Читая Патришу, я следил за развитием её героев из книги в книгу, и тех аспектов их личной жизни, которые были на периферии приключенческого повествования. Но по мере того, как я прослеживал их из книги в книгу, они постепенно переходили для меня на центральное место. Однажды я очень обиделся на неё, так как купил её книгу, а там были . . . Ну совершенно другие герои! К счастью, в следующей книге опять были мои старые знакомые. И вот, читая про них, я всё жду, пока она наконец сделает что-то решительное и разобъёт предсказуемость того, что с этими героями ничего не случается (хотя периферийный любовник её героини уже давно погиб). Но я всё жду, когда же главный партнёр её героини, потный и курящий полицейский Марино, окажется убийцей. Когда авторша нарушит правила игры, установленные ею самой. Наверное, у каждого автора возникает желание испортить дело своих рук. Облить краской своё полотно. Я, например, только этим и занят—здесь и сейчас. Весь этот роман мой—испорчивание дела моих рук. Он не принесёт мне ни славы, ни денег, и всё же вместо того, чтобы писать что-то, что принесёт это, я продолжаю писать его—как призвание свыше, как будто у меня нет воли остановить или изменить его течение. Слишком поздно. Не надо было начинать. Не надо было рождаться на свет. Этот роман мой—такое же естественое событие, как и то, что я родился на свет. И так же свыше моей воли—изменить его течение или забросить его.
Я пишу его, когда мне хочется, обычно в течение двух-трёх дней производя страниц пятьдесят (т.е. пиша почти беспрерывно) и потом месяцами читая, добавляя, ухудшая, пытаясь ещё более углубить то, что сказал, уточнить, добавить ветвей, сравнений, примеров, аллюзий, скрытых сносок, встроенных в текст просто подряд, утяжелить, сделать ну уж совершенно неудобочитаемым. Сделать так, чтобы никто и никогда, при всей доброй воле, на нашёл диалогов. Он уже дошёл до той стадии, когда мне с ним не совладать. Я уже не знаю, что я написал, а чего ещё нет. Часто я, перечитывая, добавляю мысль, а потом, чуть ниже, вижу, что она уже и так там. Я ещё и учусь. Учусь прерываться, учусь придумывать, когда повествование само диктует отклонение от дневниковой документальности, которую я взлелеял и боготворю, учусь обрывать на половине . . . Не очень хорошо, правда. Не очень-то у меня это получается. Эта недосказанность. Недочёрпанность до дна. Недооблитость краской. Недоразорванность полотна. Не поздно ли учиться? Не поздно ли надеяться, что ещё чему-то можно научиться? Я сейчас в возрасте наполовину полной бутылки: с точки зрения пессимиста, я уже старик, а с точки зрения оптимиста, я ещё молод.

Забывчивость. Забывчивость и память. Почему я забываю? Что я помню? Рассеянность. Отключённость. В чём я отключён, а в чём нет? Иногда я боюсь старости, и старость для меня—если вот так вот будет продолжаться ещё лет десять—одиноко, так что даже посуду помыть сил и желания нет. Не для кого. Надо учиться жить для себя. А я этого не умею. Не кайф ловить для себя, а—жить.

Создавать условия для организованного отправления естественных потребностей. Я даже зубы мыть не умел в детстве—не в кайф было, время терять . . .
И ещё старость—это ещё бо’льшая, чем сейчас, забывчивость и отключённость вкупе с нудностью. Как я борюсь со старостью? Не упражнениями, как Патриша и все американцы (упражняюсь очень мало, совсем чуть-чуть), а переосмыслением того, что произошло. То есть, можно сказать, старением. Кто вспоминает постоянно? Старик. Жить, или вспоминать? Рефлексирующий характер стар изначально, потому что пытается понять, что произошло только что, всегда, каждую секунду, и предугадать, что произойдёт от следующего шага. А это лишает возможности шагнуть, ибо каждый шаг будет по определению иметь как хорошие, так и дурные последствия, и мы не властны над этим. Поэтому-то Мгер и ушёл в пещеру—он не мог поступать. Ох, как я борюсь с этим нежеланием глубоко внутри—принимать решения, исполнять их, брать ответственность на себя, поступать . . . Трусость, старость, лень и рефлексия неотделимы. Весь англоамериканский Запад был построен на поступках без особой оглядки на последствия—поэтому сейчас они в основном заняты попытками предугадать последствия. Вся дикая настоящая жизнь на этом построена: я этого хочу, следовательно я это делаю. Вся любовь на этом построена. Как я презираю женщин, нерасчётливо боязливых в любви, так я презираю себя за заторможенность. Запад научил меня двум взаимосвязанным вещам: во-первых, что бахтинский закон имманентного саморазвития единственно и допускает какое-либо развитие—ибо если поступать по-бахтински, в духе единственного единства бытия, почти ни одного поступка не совершишь: в момент совершения большинство поступков находятся в серой зоне, они морально не хороши и не плохи, они нейтральны. Это только после поступка, в какой-то неуловимый момент, они приобретают моральное измерение. Так что, развитие просто для развития, без всякого высшего предназначения, единственное, что вообще возможно в плане развития. И во-вторых, что мысль не обязана быть моральной. Что можно думать о медицинских опытах над заключёнными (проводить их—другое дело), и если кто-то провёл их, можно и нужно использовать результаты,

и что дилемма Оппенгеймера абстрактна: нельзя предполагать, что твои открытия будут использоваться во зло. Моральные стремена на мысль, которые я носил до того, как окунулся в западную жизнь, делали меня полуслепым, не давали мне увидеть сущности с других перспектив, потому что разные есть морали, и то, что с одной моральной позиции безнравственно, с другой—вполне допустимый мысленный путь. Примера вот не могу подобрать только точного, а так—много раз в жизни встречался с этой ситуацией, что мысли я по-старому—морально ограниченно—чего-то очень важного не понял бы. (Может, НАТО?—Вот ещё один случай: я вставил это Может, НАТО? только что, а вставив, обнаружил может—Косов? чуть ниже)
Ничего, что был забывчив, неподготовлен, захвачен врасплох, не сообразил, не среагировал вовремя—главное—проанализировать и сделать выводы. Если я ещё могу понять, что произошло—тогда, может, и не очень важное забыл. Если я ещё могу понять с новой стороны то, о чём долго думал и новых сторон долго не обнаруживал—тогда, значит, жив ещё, курилка! (Пример нужен, опять—может—Косов?) Патриша постоянно пишет о мытье посуды. Это—необходимая часть её американского мира, также, как гимнастика. Я её читаю, чтобы забыться, и запоминаю только то, что поразило моё воображение—сколько раз в романе она моет посуду, например. Вернее, закладывает её в автоматическую посудомойку. Подробно закладывает, сфокусированно. А я вот—не мою. Помню, у Саймака в Почти Как Людях точно так же поражало меня количество разов выпивания виски. Потом только я понял, что американские авторы, пожалуй с лёгкой руки Хемингуэя, используют какой-то повторяющийся жест, или незначительную ситуацию, как подпорку, рефрен, речитатив, чтобы нанизать на них повествование. Хуже, когда у человека возникает впечатление, пожив в Америке, что они и живут так. К сожалению, если проанализировать, как мы живём и как живут они, как бы не оказалось, что при всей их роботности они живут намного более разнообразной жизнью, чем мы со всей своей претензией на осмысленное бытиё.
Или вот ещё что: её героиня имела старую любовь, который погиб. С тех пор прошло несколько романов, и она теперь любит своего лучшего старого друга. Но она не соглашается выйти за него замуж, потому что не может смириться, что её первая любовь погибла. И вот, наконец, в одном из последних романов она решает расстаться навсегда со своей первой любовью, и для этого совершает паломничество к месту его смерти, со своим старым другом—старой новой любовью. И тут этот друг ей вдруг рассказывает, что у её первой любви была, оказывается, другая женщина—он просто не успел ей сказать об этом до своей смерти. Поэтому-то, к ней-то, этой своей скрываемой женщине, он и ездил в Лондон, где на вокзале Ватерлоо был подорван на ирландской бомбе. То есть если бы он не изменял своей основной любви, он бы сейчас был жив! А она-то думала, он погиб при исполнении! Геройски! Любя только её и верный ей! То есть он не просто её обманул—он и её память о себе обманул! Его смерть свершила святотатство над её чувствами—и тогдашними, и на многие годы вперёд! А любящий друг не желал её травмировать, поэтому не сообщал об этом, чтобы нечестных очков не заработать этим, но теперь наконец, когда она решила ехать на вокзал Ватерлоо, решил, что пора ей узнать об этом. Решился сообщить ей.
Я думал—тут-то вот и конец. Если бы такое случилось со мной, жизнь бы для меня была кончена. И старая любовь похерена—и новая невозможна: ну как можно быть с человеком, который знал, что ты верна тени, которая была тебе неверна и поэтому она стала тенью—и скрывал эту твою фундаментальную обманутость от тебя долгие годы? Безвыходное положение: прошлое опошлено настолько глубоко, что и будущее захватило с собой. Такое, на самом деле, почти случилось со мной: моя любовь погибла, не человек, но любовь, и потом оказалось, что ради другой любви. Не только свою великую любовь потерял, но и оказывается, что все последние годы жил с химерой—я думал, моя любовь меня любила, а оказывается, она любила кого-то другого. Это лишает меня силы и смелости полюбить вновь.

Но не тут-то было! Патришина героиня наконец-то освободилась от своей связи с прошлым и крепко взяла свою новую старую любовь под руку: Я тебя люблю, Весли, сказала она. Во американцы дают, а? А что, может быть . . . Разные могут быть реакции . . . Но это типично для американцев: иметь реакции диаметрально противоположные тем, что я бы имел. А может, не американцы, а женщины? А может, не все женщины, а только эта одна? Может, она за соломинку ухватилась—она хотела с Весли быть, да только считала, что не могла изменить памяти своего возлюбленного? А тут оказалось, что он её освободил от себя—с момента своей смерти, и даже до того—вчистую освободил, да только она об этом не знала? А может, она просто великодушно, по-женски, поступила? Бедный мой Весли, подумала она—ты знал это все эти годы и скрывал от меня ради меня же. Ты заслуживаешь утешения. А может, когда её возлюбленный ей изменял, у них не всё было в порядке, и она тоже не очень-то его любила? И только его смерть заставила её поклясться верности ему? Вернуться к чистым отношениям? Забыть, как у них было непосредственно до его смерти? Может, она мысленно ему тоже изменяла, и то, что она наконец узнала, что он ей изменял—только освободило её?
(В дальнейшем оказалось, что этот ее первый возлюбленный на самом деле не подорвался на ирландской бомбе, а что все это нужно было, чтобы его засекретить, и что он жив до сих пор, и что все ее ближайшее окружение всгда знало об этом, включая Весли—все, кроме нее. Значит, он ею манипулировал, даже когда не сообщал, что якобы тот погиб из-за другой женщины, и тем более, когда наконец выбрал момент и сообщил. Чтобы, якобы, вчистую освободить. Видно, ждал, что она освободится, а она не освобождалась, и тогда он написал рапорт, что—во имя дела надо изменить легенду, так как ее привязанность к тени мешает делу, а что на самом деле думал? Для нее рапорт или для дела? Но она все равно продолжала честно отдаваться теперь уже этому новому, следующему манипулятору. Но любовь, естественно, уже давно была погибшей. И та, и эта. Та еще Анжелика в стране чудес.)
Почему у Достоевского никто не моет посуду? Я воспитан на Достоевском, поэтому и я не мою посуду. У Достоевского люди живут в бочках или полупустых меблированных комнатах, или комнатах, обставленных былой роскошью, и встречаются в коридорах, на лестницах, в залах в домах богачей, или в общественных местах. Всё как у меня.
А те, кто будет воспитываться на Патришии Корнвелл, будут всегда мыть посуду. Они будут жить в собственных домах, бегать по утрам, играть в теннис и в гольф несколько раз в неделю, уезжать в горы кататься на лыжах на выходные летом или на Аляску на слонов охотиться, и в Майами загорать зимой или охотиться на моржей в ЮАР, раз в год ездить на постановку сражения при Очумивани из Второй Мировой Войны и иногда тренироваться в стрельбе по мишеням. Всё это будет существеннейшей частью их существования, но не помешает им прожить жизнь счастливо и с пользой. А я вот так грязнулей и останусь, если только покладистую Жену не найду себе, в конце концов, которая будет мыть посуду, или которой я куплю автоматическую посудомойку.
В другом месте она говорит полицейскому, от которого ушла Жена, и который стал опускаться: Ты должен показать ей, что ты желаешь её, но не нуждаешься в ней. Или: что ты не озабочен тем, что она ушла, а что ты хочешь заботиться о ней (нет, это непереводимо, на самом деле, даже наоборот: You do not have to take care of her, you have to care about her). Э, ты всё равно не поймёшь, заключает она, и, как и все новые современные американцы, права: это трудно понять простым смертным. Nevermind. Ещё одно ненавистное слово. Потому что означает оно обычно не «Не обращай внимания, что ты не понял (я ничего важного не имел в виду, это
  1   2   3

Похожие:

Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconН. О. Цайтлер Ответственный секретарь
Дааа учителя нас конечно же запомнят Почему-то как подумаю, что осталось так мало и плакать хочется
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconLove contemporary Помнишь меня?
Лекси не помнит ничего. Ни того, как попала в автокатастрофу, ни того, что делала последние три года, за которые каким-то совершенно...
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconПромежуточная аттестация Внимательно прочитайте текст и выполните задания А1 А9, В1-В14. (1) Жизнь Гайдара была продолжением, а иногда и началом его книг. (2)Года за два до того, как вышел «Тимур и его команда»
Года за два до того, как вышел «Тимур и его команда», Гайдар зашёл как-то ко мне. (3)У меня был трудно болен сын, и мы сбились с...
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconСара Дессен Просто слушай
Да не говорила я ничего такого! – Оуэн взглянул на меня удивленно. – Я сказала, что иногда что то недоговариваю. Но не в этот раз!...
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconРассказ. (Это, конечно, старомодно, но Детям до 16-ти воспрещается! )
Полет не полет, падение не падение… что-то не поддающееся описанию словами. Когда вокруг нет ничего и, в то же время, есть все. Когда...
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconЭпоха просвещения. Война за независимость США
Бога и считал, что любая религия – зло; б был глубоко верующим человеком; в не верил в Бога, но признавал необходимость религии;...
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconПод таким же, как и я, влиянием мамы, была и Нина. Как-то само собой получилось, что без особого романа мы пришли к мысли пожениться
Читая очередную их порцию, он обратился ко мне и спросил: "Миша, почему Вы такой грустный?" Я ответил: "Я сегодня был в загсе". Гость...
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconУрок мужества 65 лет Победы битвы за Москву Звучит песня «От героев былых времен»
Ведущий: Родина! Нет на свете ничего дороже этого слова, омытого кровью известных и безымянных героев. Сколько бы ни прошло с того...
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconДенис Белохвостов Булавки и бабочки Корпорация «Безумие» Отдел туризма и путешествий. «Моя смерть разрушит цепи сна, когда мы будем вместе…»
Глюки у меня начались вскоре после двенадцатилетия. Впрочем зря я так о врачах, они все же кое-что сделали: поставили диагноз — быстрая...
Cо времён срамного приключения с Сильвой и Галей-ничего кардинального. По существу был и остаюсь глубоко одиноким. Иногда страдаю от этого, как от того, что меня отказываются любить, прямо сердце ломит, плакать хочется iconНазвание: «Неизвестное письмо Хильда»
Ты рождена для того что бы ненавидеть! Но все равно я люблю тебя. Не знаю, за какие грехи я получил эту любовь, но если ты будешь...
Разместите кнопку на своём сайте:
kk.convdocs.org



База данных защищена авторским правом ©kk.convdocs.org 2012-2019
обратиться к администрации
kk.convdocs.org
Главная страница