Объектом нашего исследования




Скачать 389.77 Kb.
НазваниеОбъектом нашего исследования
страница1/3
Дата конвертации10.04.2013
Размер389.77 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3
Введение
Объектом нашего исследования является творчество И. Бунина. Среди работ по творчеству И. Бунина можно выделить несколько основных направлений. Монографии М. М. Рощина [31], Л. А. Смирновой [32], О. Н. Михайлова [23], посвящены биографии И. Бунина. В исследованиях И. П. Карпова [14], М. С. Штерна [41], Л. В. Усенко [39] объектом изучения стала проза, а в работах А. А. Дякиной [11], Р. С. Спивак [33], И. В. Ничипорова [29], О. Н. Михайлова [24] – поэзия И. Бунина. Однако целостной картины Москвы начала XX века в прозе И. Бунина во всех этих исследованиях мы не обнаружили. Это обстоятельство определяет актуальность темы нашего исследования.

Предметом нашего исследования является образ Москвы начала XX века в прозе И. Бунина.

Цель исследования – выявить особенности создания и функционирования образа Москвы начала XX века в прозе И. Бунина.

Задачи исследования:

  1. выявить художественные тексты, в которых воссоздается целостный образ Москвы начала XX века;

  2. определить способы создания образа Москвы в прозе И. Бунина;

  3. выявить особенности функционирования образа Москвы в художественных текстах И. Бунина.

Методы исследования:

  1. аспектный, позволяющий определиться с предметом исследования;

  2. структурный, позволяющий выявить особенности создания образа Москвы начала XX века в прозе И. Бунина;

  3. сопоставительный, позволяющий определить особенности функционирования данного образа в прозе И. Бунина.

Практическая значимость выпускной квалификационной работы заключается в том, что ее материалы могут быть использованы на уроках литературы в средней школе.

Структура исследования. Выпускная квалификационная работа состоит из введения, двух глав, заключения и списка литературы. Во введении обосновывается актуальность, определяются объект, предмет, цель, задачи и методы исследования. В первой главе («Изучение города в литературоведении») рассматриваются основные положения теории городского текста, анализируются работы, посвященные образам Москвы и Петербурга в русской литературе. Во второй главе («Образ Москвы начала XX века в прозе Ивана Бунина») анализируются рассказы И. Бунина, в которых воссоздается целостный образ Москвы начала XX века. В заключении подводятся основные итоги исследования. В списке литературы представлены статьи и монографии, использованные в процессе работы над данным исследованием.
Глава 1. Изучение города в литературоведении
Одним из приоритетных направлений современного литературоведения является изучение гипертекстов, в том числе так называемых «городских текстов». Обращение к проблеме диктуется изменением в национальном самосознании, приведшим к желанию осмыслить город как категорию культуры, как пространство символическое, целостное. В отечественном и зарубежном литературоведении не ослабевает научный интерес к культурологическому понятию текста, в котором объектом изучения становится город.

Начало изучению городского текста было положено работами Н. П. Анциферова [5], посвященными исследованию образа Петербурга. Увидевшие свет около 80 лет назад книги и брошюры Н. П. Анциферова (как правило, небольшие по объему) положили начало изучению города как живого организма. Постигая «душу» города, исследователь изучал воздействие города на судьбы людей, писателей и художников в особенности, исследовал город в аспекте культуры всей страны.

Наиболее полно проблема исследования структуры «городского текста» как явления словесной культуры была поставлена в работах В. Н. Топорова [36] Ю. М. Лотмана [19]. При этом необходимо заметить, что понятие «городской текст» было введено в научный оборот и теоретически обосновано академиком В. Н. Топоровым еще в 1973 г.

Городской текст, по замечанию В. Н. Топорова, – это то, «что город говорит сам о себе – неофициально, негромко, не ради каких-либо амбиций, а просто в силу того, что город и люди города считали естественным выразить в слове свои мысли и чувства, свою память и желания, свои нужды и свои оценки. Эти тексты составляют особый круг. Они самодостаточны: их составители знают, что нужное им не может быть передоверено официальным текстам «высокой» культуры. <...> Срок жизни этих текстов короток, и время поглощает их – сразу же, если сказанное не услышано и не запомнено. <...> Лишь немногие классы этих текстов могут рассчитывать на годы, десятилетия или даже столетия существования. <...> Но скоротечность жизни подобных текстов в значительной степени уравновешивается тем, что время не только стирает тексты, но и создает и репродуцирует новые, так или иначе восстанавливающие учитываемые образцы, или же если эти тексты, хотя бы и не вполне адекватно, успевают быть схвачены на лету литературой» [37; 368]. Сравните более узкое определение: «Под городским текстом мы понимаем комплекс образов, мотивов, сюжетов, который воплощает авторскую модель городского бытия как специфического феномена культуры» [15; 44].

«Городской текст» есть явление специфичное, связанное с двойной природой города как изображения и реальности одновременно. Обе эти стороны неразрывно связаны и город как изображение ясно обнаруживает в своей материальности текстовый принцип организации, приданный ему изначально. К. Линч, автор получившей широкую известность книги «Образ города», говорит в связи с этим о возможности читать город как текст [17; 16 – 19]. По структуре своей текст города в некотором смысле приближается к художественному тексту. Внимательный глаз также обнаружит здесь свои сцепления, сближения и отталкивания, свои сопряжения образов. Место, которое занимают в словесном тексте «острия слов» (выражение А. Блока), в тексте города отводится доминантным точкам.

При этом выделяют две конститутивные сферы городской семиотики: город как пространство и город как имя [19; 321]. Будучи замкнутым, закрытым пространством, город выступает в двояком отношении к окружающему его миру. Говоря о городе как о пространстве, Ю. М. Лотман выделяет два типа городов, способных порождать городские тексты, опираясь на положение города в семиотическом пространстве – концентрический город и эксцентрический. «В случае, когда город относится к окружающему миру как храм, распо­ложенный в центре города, к нему самому, то есть когда он является идеализированной моделью вселенной, он, как правило, расположен в центре Земли. Вернее, где бы он ни был расположен, ему приписывается центральное положение, он считается центром. <…> Идеальное воплощение своей земли, он может одновременно выступать как прообраз небесного града и быть для окружающих земель святыней.

Однако Город может быть расположен и эксцентрически по отношению к соотносимой с ним Земле – находиться за ее пределами. <…> Одновременно можно отметить, что «кон­центрические» структуры тяготеют к замкнутости, выделению из окружения, которое оценивается как враждебное, а эксцентрические – к разомкнутости, открытости и культурным контактам.

Концентрическое положение города в семиотическом пространстве, как правило, связано с образом города на горе (или на горах). Такой город выступает как посредник между землей и небом, вокруг него концентриру­ются мифы генетического плана (в основании его, как правило, участвуют боги), он имеет начало, но не имеет конца — это «вечный город», Roma aeterna.

Эксцентрический город расположен «на краю» культурного пространства: на берегу моря, в устье реки. Здесь актуализируется не антитеза земля/небо, а оппозиция естественное/искусственное. Это город, созданный вопреки При­роде и находящийся в борьбе с нею, что дает двойную возможность интер­претации города: как победы разума над стихиями, с одной стороны, и как извращенности естественного порядка – с другой. Вокруг имени такого города будут концентрироваться эсхатологические мифы, предсказания ги­бели, идея обреченности и торжества стихий будет неотделима от этого цикла городской мифологии» [19; 321 – 323].

К городам концентрического типа в русской культурной традиции относится Москва, а к городам эксцентрического типа – Петербург.

По замечанию Ю. М. Лотмана, «реализуя стыковку различных национальных, социальных, стилевых кодов и текстов, город осуществляет разнообразные гибридизации, перекодировки, семиотические переводы, которые превращают его в генератор новой информации. Источником таких семиотических коллизий является не только синхронное соположение разнородных семиотических образований, но и диахрония: архитектурные сооружения, городские обряды и церемонии, самый план города, наименования улиц и тысячи других реликтов прошедших эпох выступают как кодовые программы, постоянно заново генерирующие тексты исторического прошлого. Город – механизм, постоянно заново рождающий свое прошлое, которое получает возможность сополагаться с настоящим как бы синхронно» [19; 326].

В. Н. Топоров, исходя из мифопоэтических и аксиологических предпосылок, выделяет тексты «города–девы» и «города–блудницы». Язык описания и первого и второго органически связан у него с языком культуры. «С появлением города, – замечает В.Н. Топоров, – человек вступил в новый способ существования, который, исходя из прежних представлений и мерок, не мог не казаться парадоксальным и фантастическим: выживание и, более того, перспектива пути к максимальному благу, к обретению нового рая, заменой которого в «нерайских» условиях и был город, отныне были связаны с незащищенностью, неуверенностью, падшестью, в известном смысле – богооставленностью и, наконец, с трудом-страданием» [38; 123]. Отсюда возможность движения в двух направлениях при оценивании города, прошедшего определенный путь становления. «Сознанию вчерашних скотоводов и земледельцев, – пишет далее В.Н. Топоров, – предносятся два образа города, два полюса возможного развития этой идеи – город проклятый, падший и развращенный, город над бездной и город–бездна, ожидающий небесных кар, и город преображенный и прославленный, новый град, спустившийся с неба на землю» [38; 122]. В системе городских архетипов прообразом первых является Вавилон (город-блудница), вторых – Иерусалим (город-дева).

Исследования Н. П. Анциферова, В. Н. Топорова и Ю. М. Лотмана были признаны литературоведами, однако для того чтобы интерес к данной проблематике получил более широкое звучание, потребовалось еще несколько лет. Исследователи стали выделять «локальные тексты», базируясь на структуре, предложенной вышеназванными литературоведами применительно к петербургскому тексту. В. В. Абашев следующим образом объясняет рождение такого рода текстов: «В стихийном и непрерывном процессе символической репрезентации места формируется более или менее стабильная сетка семантических констант. Они становятся доминирующими категориями описания места и начинают по существу программировать этот процесс в качестве своего рода матрицы новых репрезентаций. Таким образом формируется локальный текст культуры, определяющий наше восприятие и видение места, отношение к нему» [4; 11 – 12].

К настоящему времени можно говорить о научной проработке ряда городских текстов, сформированных в русской литературе. Санкт–Петербург и Москва, как города, особо значимые для представителей русской нации, породили петербургский и московский тексты русской литературы. Такие работы, как «Быль и миф Петербурга» Н. П. Анциферова, «Символика Петербурга и проблемы семиотики города» Ю. М. Лотмана, «Петербург и «петербургский текст» русской литературы» В. Н. Топорова, четко оформили литературный образ Петербурга в системе русской ментальности. За ними последовали различные сборники текстов и научных статей.

С опорой на предложенную В. Н. Топоровым идею петербургского текста в русской литературе были также выделены и исследованы итальянский и венецианский тексты. В стадии разработки находится исследование провинциальных (челябинского, вятского, пермского) и локальных (прежде всего пушкинского) текстов русской литературы.

Не обойден вниманием исследователей и московский текст русской литературы.

Традиция противопоставления Москвы, часто сближаемой с провинцией, и Петербурга сложилась и закрепилась в литературе с первых десятилетий XIX века, а в миросознании россиян это произошло еще раньше. В. А. Доманский отмечает целый ряд противопоставлений Москвы и Петербурга, основанных на различных признаках [13; 247 – 248]. Идеологическая наполненность данного противопоставления была способом выражения противоборства разных идейных и культурных тенденций внутри России, тенденций, которые в 40-50-х годах XIX века оформились как противостояние славянофильства и западничества.

Однако то, что внутри русской культуры сложилось в виде довольно жесткой системы альтернативной семантики, в границах общеевропейского контекста виделось и ныне видится более сложным и в футурологическом плане более значимым. Как справедливо пишет о Москве и Петербурге В. Страда, «оба эти города, универсальность которых как космополисов проистекала из универсальности самой России, поскольку она являлась главнейшей представительницей византийской Европы, следует воспринимать как моменты русской истории, но соотнесенной с историей, а в каком-то смысле и противопоставленной ей, Европы романо-германской. И эту соотнесенность и противопоставленность в свою очередь следует воспринимать как отношение не метафизических начал (Запада и Востока), но моментов универсального процесса – созидания цивилизации модерности, процесса, который, начавшись в Западной Европе, протекал разными темпами и дал соответственно разные результаты в разных частях света, - то есть того, что принято называть модернизацией» [35; 504].

Тенденции, отмеченные В. Страдой, определенным образом проецировались на русскую культуру и осложняли видение культурно-исторических отношений двух ключевых российских городов указанием на их взаимосвязанность. В этом плане Москва и Петербург есть два функционально отличных друг от друга центра России, именно два центра, что определяет не только маршруты их расхождения, но и точки сопряжения, сближения. В. Н. Топоров отмечает, что «по существу явления Петербург и Москва в общероссийском контексте, в разных его фазах, были, конечно, не столько взаимоисключающими, сколько взаимодополняющими, подкрепляющими и дублирующими друг друга. «Инакость» обеих столиц вытекала не только из исторической необходимости, но и из той провиденциальности, которая нуждалась в двух типах, двух путях своего осуществления» [36; 274].

Один из наиболее масштабных, но не связанных с рождением города мифов покоится на концепции Москвы – третьего Рима. В истоке своем авторская, принадлежавшая старцу Филофею, идея эта оторвалась от своего родителя и на определенном этапе стала общегосударственной, породив миф о России как преемнице и преобразовательнице Рима первого и Рима второго (Константинополя), а стало быть, и о ее мировой значимости, что послужило основой для и ныне живого представления о мессианской роли России. Сторонники этой, мифологической в основе своей, идеологемы не учитывают ее изначальную двуплановость, акцентируя внимание на том звене цепочки, которое связывает Москву и Константинополь. Между тем, как справедливо заметили Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский, «идея «Москва – третий Рим» по самой своей природе была двойственной. С одной стороны, она подразумевала связь Московского государства с высшими духовно-религиозными ценностями. Делая благочестие главной чертой и основой государственной мощи Москвы, идея эта подчеркивала теократический аспект ориентации на Византию. В этом варианте идея подразумевала изоляцию от «нечистых» земель. С другой стороны, Константинополь воспринимался как второй Рим, т. е. в связанной с этим именем политической символике подчеркивалась имперская сущность - в Византии видели мировую империю, наследницу римской государственной мощи» [18; 237].

Во второй своей части, при поддержке первой, концепция «Москва - третий Рим» пережила и Московскую и Петербургскую Россию, неожиданно возродившись в 20-х годах ХХ века в идеологеме Москвы-Третьего Интернационала, а затем, как пишет Ф. Степун, в идеологии послевоенной Москвы [34].

Е. Е. Левкиевская указывает на связь с Москвой еще двух мифологизированных концептов – «града Китежа» и «второго Вавилона» [16]. Первый, как пишет Е. Е. Левкиевская, начинает формироваться в кругах русских теософов сразу после революции, что связано с глубоким переживанием крушения в 1917 году России и Москвы как ее центра, сердца. В это время возникает и широко распространяется мысль о незримом существовании прежней Святой Руси и Москвы вкупе с нею. «В рассказах и легендах на эту тему, – замечает Е. Е. Левкиевская, – образ города раздваивается – внешне лишенный света, одичавший от собственной жестокости и залитый кровью, он оказывается полон тайных светильников, до времени закрытых от постороннего глаза, невидимых троп и путей, по которым осуществляется передача духовной литературы и писем из ссылок и лагерей. Здесь избранным по молитве являются Богородица или Николай Угодник, в трудную минуту приходящие на помощь православному человеку, но невидимые для окружающих его атеистов. Москва – «Китеж-град» незримо существует, растворенная в другом городе – «Втором Вавилоне» [16; 829].

Представление о Москве – втором Вавилоне, так же как и в случае с градом Китежем, складывается после революции и далее существует на протяжении нескольких десятилетий ХХ века. «Сумма релевантных признаков, формирующих образ «Второго Вавилона» в советсткое время, – пишет Е. Е. Левкиевская, – несколько отличается от той, которая формирует это понятие в постсоветскую эпоху, но в их основе лежит общее представление о безнравственном, антихристианском и античеловеческом характере как бывшей, так и настоящей власти, которая разными способами на протяжении столетия уничтожает Россию» [16; 830].

В начале ХХ века вполне определились три литературных лика Москвы: Москва сакральная, часто выступающая семиотическим заместителем Святой Руси; Москва бесовская; Москва праздничная. Первые два в едином литературном контексте взаимоотторгаемы и взаимосвязаны одновременно, но в каждом конкретном произведении отчетливо выявляется доминирование, а иногда и исключительность либо первого, либо второго начала. Третий вариант интегрирует два первых, порождая амбивалентный, вполне соответствующий традициям народной праздничной культуры образ города.

В настоящее время существуют так или иначе сгруппированные работы разных авторов, посвященные изучению темы и образа Москвы в литературе преимущественно XIX-ХХ веков. Одним из первых трудов, посвященных данной теме, стал сборник «Москва и "московский текст" русской культуры» [26], изданный в РГГУ.

Еще одной попыткой воссоздания московского текста стал сборник «Город и люди: книга московской прозы» [10]. Согласно вступительной статье В. В. Калмыковой, «городской текст – это корпус произведений, в основном художественных, но так же исторических и документальных, основанных на исходной мифологеме, в которых обозначение места действия оказывается структурно значимым, проявляется на сюжетном и композиционном уровнях, влияет на характеристики образной системы, на принцип выбора автором художественных приемов. Описанные события происходят именно так, а не иначе, поскольку происходят в городском пространстве, а не где-либо еще; обрисованные характеры – это характеры городских жителей, несущих общий "особый отпечаток", имеющих "лица общее выражение". В указанном пространстве отношения "природа – культура – человек" выстраиваются в зависимости от характеристики самого пространства (неизменно значимы, например, "туманы" Петербурга, "улочки" Москвы, Киев – "мать городов русских", а Одесса – "город у моря"). <…> "Город" в значении "жители" получают из текста этого рода знания о самих себе, понимание самих себя. А "город" как социокультурное явление порождает и тексты, и "тексты"» [10; 12 – 13].

Как отмечалось выше, существует почти обязательное требование ко всякому городскому тексту – необходимость изучать его как непосредственно, так и в сопоставлениях с другим, выстраивая оппозиции вроде «Москва – Петербург», «Москва – Рим», «Москва – Иерусалим», «столица – провинция», «город – деревня» и т. п. В этой перспективе проявляется своеобразие идеи, предложенной новой «книгой московской прозы». По словам В. В. Калмыковой, «московскому поэту и историку литературы Вадиму Перельмутеру пришла в голову одна мысль. Он поделился ею с некоторыми учеными-москвоведами, обсудил, например, с Сигурдом Оттовичем Шмидтом, и собеседники не нашли возражений. А идея проста: в начале XX века и в первой его половине славная московская литература создавалась … немосквичами, новоприбывшими, по В. И. Далю – новожилами (в значении "новоселы", недавние поселенцы). <…> Быть может, В. Перельмутер обратил внимание на эту закономерность потому, что привык бродить по Москве, показывая ее друзьям, знакомым, москвичам и приезжим – иногородним, иностранным (вполне московское обыкновение "прогуляться", раздражавшее, помнится, еще императрицу Екатерину II). По Москве – а значит, и по "московскому тексту"» [10; 17]. Данная идея подводит психологическое обоснование под возможность существования московского текста, в котором В. Н. Топоров сомневался. Московский текст бросается в глаза «постороннему», не-москвичу, как и петербургский текст открылся В. Н. Топорову, уроженцу города Коврова и московскому жителю.

Другой принципиальный тезис связан с хронологическими рамками и периодизацией московского текста. Начало московского текста традиционно ищут в Средневековье или в культуре XVII – XVIII в. В. В. Калмыкова предлагает, «вводя понятие "московский текст", напротив, жестко ограничить его объем только произведениями самого конца XIX - начала XX вв. и далее, а все предыдущие писания считать некоторым "предтекстом", подготовительным материалом, питательным словесным гумусом…» [10; 21].

Своеобразная интерпретация московского текста диктует композицию «книги московской прозы», ее разделы – «Миф и реальность» (герои и пространства оккультной Москвы), «Сорок сороков» («московские розы», т. е. причудливые имена церквей, улочек, урочищ), «Жизнь человеческая» (преимущественно в годы революционных мытарств), «Люди и книги» (Москва – город книги и книжников), «Новый мир» (от нэпа до ранних сталинских проектов).

Необходимо также отметить, что в современном литературоведении наметилась тенденция не только к воссозданию и описанию более или менее целостного московского текста, но и к характеристике московского текста в творчестве конкретных писателей и поэтов. Среди статей, связанных с творчеством тех или иных писателей, обращавшихся к образу Москвы, необходимо отметить работу Ю. В. Манна «Москва в творческом сознании Гоголя (Штрихи к теме)» [20; 71 – 72]. Не менее продуктивно изучение московского текста в творчестве поэтов. В этом аспекте необходимо отметить статьи И. Б. Ничипорова «"Московский текст" в русской поэзии: М. Цветаева и Б. Окуджава» [30] и М. Маурицио «Московский (под)текст в поэзии Г. Сапгира» [21].

Таким образом, в современном литературоведении накоплен достаточный материал как в изучении целостного московского текста, так и в его преломлениях в творчестве конкретных авторов, что дает базу для изучения образа Москвы в творчестве И. А. Бунина.

И. А. Бунин развернуто рисует образ Москвы прежде всего в произведениях, написанных в эмиграции. Москва в них воссоздается в мельчайших деталях, становясь для писателя символом утраченной родины. Для Бунина то время, та Москва становятся более реальными, чем современность. Наверное, можно сказать, что писатель чувствовал примерно то же, что и один из его героев: «И росло, росло наваждение: нет, прежний мир, к которому был причастен я некогда, не есть для меня мир мертвых, он для меня воскресает все более, становится единственной и все более радостной, уже никому не доступной обителью моей души!» [2; 62]. И детальное описание Москвы в прозе И. А. Бунина становится своеобразным подтверждением этой мысли: не может быть потеряно то, что запечатлено в памяти.

В качестве объектов анализа в следующей главе нами отобраны три рассказа: «Далекое», «Чистый понедельник», «Несрочная весна». Именно в них образ Москвы представлен наиболее развернуто, кроме того, как показало изучение других произведений И. А. Бунина, в которых представлен образ Москвы (рассказов «Митина любовь», «Ида», «Благосклонное участие», «Божье дерево», «Генрих», «Мадрид»), закономерности, выявленные в изображении Москвы в данных рассказах, релевантны для творчества И. А. Бунина в целом.

  1   2   3

Похожие:

Объектом нашего исследования iconШумозависимый гистерезис в системах, описываемых мультимодальными отображениями
Объектом нашего исследования являются свойства мультимодальных отображений на примере отображения, описанного в работах [1,2]
Объектом нашего исследования iconПаньшин А. В. Нижнетагильская госсоцпедакадемия
...
Объектом нашего исследования iconПроектно-исследовательская работа
Данная работа посвящена вопросам словообразования в английском языке с помощью суффиксов и префиксов, которые и являются объектом...
Объектом нашего исследования iconПроблема нашего исследования состоит в решении следующего вопроса: отсутствие простого в изготовлении и обслуживании оборудования для проведения исследований процессов резонанса в условиях школьного эксперимента. Цель исследования
Модель оборудования для исследования процессов резонанса в условиях школьного эксперимента
Объектом нашего исследования iconБалалайка: из глубины веков до наших дней
Объектом моего исследования является русский народный инструмент балалайка, а предметом – тембральные и звуковые особенности этого...
Объектом нашего исследования iconТехнологичекая оценка обогащения руды одного из полиметалличеких месторождений республика тыва по бесцианидной технологии
Объектом исследования являлась полиметаллическая медно-свинцово-цинковая руда со сложным минералогическим составом и весьма тонкой...
Объектом нашего исследования iconРеферат Естественно-правовая теория по Джону Локку автор :
Данный реферат посвящен проблеме происхождения теории естественных прав человека. Объектом моего исследования выступают труды Дж....
Объектом нашего исследования iconИсследования Луны с помощью космических аппаратов начались 14 сентября 1959 года со столкновения автоматической станции Луна 2 с поверхностью нашего спутника
До этого момента единственным методом исследования Луны были наблюдения за Луной. Изобретение Галилеем телескопа в 1609 году было...
Объектом нашего исследования iconИсследования Луны с помощью космических аппаратов начались 14 сентября 1959 года со столкновения автоматической станции Луна 2 с поверхностью нашего спутника
До этого момента единственным методом исследования Луны были наблюдения за Луной. Изобретение Галилеем телескопа в 1609 году было...
Объектом нашего исследования iconДиссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук Саратов 2004 2
Объектом исследования и описания являются международные видовые названия цветковых растений, представляющие отдел покрытосеменных,...
Разместите кнопку на своём сайте:
kk.convdocs.org



База данных защищена авторским правом ©kk.convdocs.org 2012-2017
обратиться к администрации
kk.convdocs.org
Главная страница